Форш Ольга Дмитриевна
Краткие содержания произведений Форш [2]
Cочинения по произведениям Форш [1]

Произведение «Одеты камнем»
Страница: 1  2  [ 3 ] 

Следом за мной в квартиру вошёл человек и передал Линученко записку от Михаила, в которой он умолял о помощи, потому что чувствовал надвигающиеся безумие. Мне рассказали, что он хотел повеситься. Именно это я видел тогда, в день смерти матушки, во время моего первого путешествия.

Не далее, как сегодня утром, я снова вошёл в камеру к Михаилу. Я отвёл его к Вере и Ларисе и был рад, что несчастный наш друг нашёл хоть минуту забвения.

После получения записки приехала сестра Михаила — Виктория, женщина высокая, очень лицом на него похожая, безмолвно твёрдая. От имени её составили прошение о помиловании. Записка эта через третьи руки была доложена самому шефу жандармов князю Долгорукому. Он ответил отказом. Вера таяла на глазах. Полный невыразимой жалости и любви, я стал умолять её уехать со мной на Кавказ и начать новую жизнь. Вместо ответа она представила мне угрюмого молодого блондина. «Вот мой новый жених, чьей невестой я смею быть, не изменяя Михаилу. Но только невестой» — сказала она. В первый раз в жизни я враждебно простился с Верой и уехал в полк. Зиму я провёл отвратительно, но ни вино, ни карты не давали мне забвения. Чтобы не погибнуть в этой тине, я подал прошение об отчислении меня для подготовки в Академию генерального штаба и уехал в Петербург.

Через несколько дней после моего возвращения в Петербург, я снова встретил у Веры того блондина. Презирая Веру за воображаемое новое чувство и неверность Михаилу, я с головой ушёл в светскую жизнь. Как-то вечером мне доложили, что меня хочет видеть незнакомый человек. В вошедшем я узнал жениха Веры. Он был очень болен. Он сказал мне, что в пять часов у Летнего сада свершиться нечто роковое и попросил передать Вере глиняного петушка из тех, что продаются на ярмарке за пятак — память детства, подарок матушки. Я и сейчас жалею, что не удержал его.

Ровно в пять у Летнего сада он совершил неудачное покушение на государя. Я долго бродил по улицам, сжимая в кармане пальто глиняного петушка. Имя преступника — Каракозов — и звание дворянина были открыты случайно. Вскоре его перевели в Александровский равелин, а потом прилюдно повесили под барабанную дробь.

Сегодня мы с Михаилом пробрались в камеру Каракозова. С ним был отец Палисадов, игривый, тщеславный человек, долгое время проживший в Париже. Какое утешение мог дать смертнику этот модный пастырь? Каракозов не мог видеть нас — он ещё был неразрывен со своей плотью.

Второго сентября я видел казнь Каракозова. Он до последней секунды надеялся, что ему даруют жизнь.

Пишу после большого промежутка. Две недели назад я залез под кровать: меня испугали барабаны, зовущие на казнь. Иван Потапыч насилу нашёл меня и долго не давал писать, заставлял вязать чулок для успокоения нервов. Он хотел немедля водворить меня к Чёрному Врубелю, но время для этого ещё не пришло. Благодаря заступничеству моего молодого приятеля, товарища Пети, я получил последнюю отсрочку. Мне надо продержаться до октябрьских торжеств. Этот день — условная встреча с Чёрным Врубелем. Я попросил товарища Петю прийти сюда накануне октябрьских торжеств, забрать мою рукопись и, что возможно, напечатать.

После казни Каракозова я пил непробудно неделю. Очнувшись, я без колебаний отправился к шефу жандармов Шувалову с просьбой доставить возможность Михаилу Бейдеману быть допрошенным лично государём. Граф обещал сделать всё, что возможно. В воскресенье я пошёл к тётушке и получил от графа Шувалова ответ: просьба не может быть уважена, его в списках нет. Ещё граф намекнул мне, что со временем Михаила, возможно, переведут в Казанский дом умалишённых. Я пошёл домой застрелиться. Остановило меня одно: кому передать для Веры глиняного петушка. Мне казалось, что у всех окружающих блины вместо лиц. Возле меня не было ни одного настоящего человека. И вдруг передо мною всплыл адрес Якова Степаныча. Не рассуждая, я пошёл.

Оказалось, что у Якова Степаныча было с Шуваловым дело. С помощью графа он тайно присутсвовал при встрече Бейдемана с государем. Яков Степаныч подробно описал мне всё, что видел и слышал. Встреча происходила ночью в доме графа. Государь хорошо помнил Бейдемана — невольного свидетеля его давней любовной интрижки. Несмотря на то, что узник уже был полубезумен, император сказал: «Пусть узника водворят на прежнее место. Для примера».

Ко мне пришло озарение: чтобы было всё, как сказал Чёрный Врубель, надо проглотить колесо фортуны, чтобы оно вставилось в кадык, как пропеллер, а потом впустить воздух, чтобы началось вращение колеса. Колесо мне вырежут из газетной бумаги девочки, а чтобы вставить его в горло, нужны ножницы. Теперь только одно: к 25 октября украсть ножницы.

После казни я поехал на хутор Линученки, чтобы отдать Вере глиняного петушка. Она была больна, лежала в постели. Повинуясь сложным и едва ли добрым чувствам, не щадя её слабости, я рассказал ей о Михаиле. Наутро я уехал на Кавказ. Перед отъездом я пришёл попрощаться с Верой, и в этот миг случилось последнее ужасное несчастье: я её разлюбил. Мне стало вдруг томительно скучно, но и необычайно легко, будто я весь стал пустой. Она это почувствовала и взяла с меня обещание прибыть на помощь по первому её зову — в память Михаила и того, кто дал глиняного петушка.

На Кавказе я отличился. И всё-таки: тот, кто воевал с немирными горцами, бывал ранен и награждён, тот был не я, а чёрт знает кто. Я же был и остался невыраженным художником. Я из лиц человеческих скопил три лица: лицо Михаила, лицо того, кто был повешен и лицо Веры, которая для сердца моего умерла. Остальные мне были — блины, и сам я был блин. Но за честь офицера я держался. И, когда пришла эстафета из Казани от Веры с просьбой ехать немедленно, — я выехал.

Я пишу ночью. Колесо проглотил. Устанавливается в кадыке. Я лишён речи, мычу. Вместо имён Михаил и Сергей вышло имя новое: Миргил.

Пробило в коридоре дома умалишённых ровно шесть, когда подкупленный фельдшер Горленко провёл меня и Веру к таинственному безумному узнику за номером 14, 16, 36, 40, 66, 35 и так далее. Под этими цифрами зашифровано было: Михаил Бейдеман.

Был конец ноября 1887 года. Я не видел Веру двадцать лет, значит, сейчас ей, как и мне, пошёл 47 год. Вера не была старухой — щёки горели румянцем, глаза блестели. Она осталась одна: Марфу весной унёс тиф. Сама Вера была больна чахоткой. Теперь она была главой организации, в её квартире с утра до ночи толпилась молодёжь.

Мы вошли в одиночную камеру. На больничной койке сидело существо, в котором не было ни одной черты Михаила. Мы узнали его только по родинке в виде паука. Мы ушли. Вместе с фельдшером я довёз Веру до дома. На другой день она лежала на столе, покрытая белым, такая же чужая, как Михаил.

Я не исполнил последней Вериной просьбы. Я не рассказал никому, как замучили Михаила. В архивах всё было узнано без меня. А я, не желая себе неприятностей, жил в своей деревеньке и очень часто бывал пьян. Тогда-то в моей голове завёлся Верин удод и стучал день и ночь.

В мозжечке кое-что развивает давление всех атмосфер. Я бросаю перо, держать надо голову, приучать руки к крыльям. В горло — раз, головой в стекло — два.

Миргил полетел!


Страница: 1  2  [ 3 ]