Страница: 1  [ 2 ]  

илась на март -апрель 1825 года, - несколько месяцев оставалось до декабрьского восстания.

Но другая хронология у души поэта. Между временем создания первых глав романа и последних, писавшихся в 1830 году, пролегла роковая историческая черта…

«Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге?» - спросил царь у Пушкина при свидании в Кремлевском дворце. «Стал бы в ряды мятежников», - отвечал поэт.

Есть такая точка зрения, что и Онегина Пушкин хотел привести в ряды восставших. Сомнительно. Думаю, что на площади его бы не оказалось. И не по недостатку личного мужества. Слов нет, он сочувствовал этим людям искренне и пылко, он был с ними в раннюю пору разговоров «между лафитом и клико».

Но, как веско сказал Герцен, «брать Онегина за положительный тип умственной жизни 20-х годов совершенно ошибочно. Тип того времени - это декабрист, а не Онегин».

Пушкин покажет Онегина в восьмой, последней, главе в гостиных столицы после декабрьского разгрома. Главный тон здесь задает теперь посредственность - преуспевающие чиновники и придворные, светская чернь вроде господина NN:

О ком твердили целый век: NN прекрасный человек.


Удивительно ли, что Онегин не захочет смешиваться с этой толпой? Чужой для всех, он стоит одиноко в дверях или у стены, скрестив на груди руки, и в горьком, желчном раздумье разглядывает светскую толпу. Пушкин заступается за героя, близкого ему по воспоминаниям молодости, и сокрушенно оглядывается назад, на свое и его прошлое:

Но грустно думать, что напрасно Была нам молодость дана, Что изменяли ей всечасно, Что обманула нас она…

Молодость обещала многое. Молодость пылко провозглашала:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим…

Но надежды не сбылись, и тем, кто не на каторге, не в ссылке, ничего не останется, кроме как

…видеть пред собою

Одних обедов длинный ряд,

Глядеть на жизнь, как на обряд,

Идти, не разделяя с ней

Ни общих мнений, ни страстей.

Быть чужим в светской толпе, но влачиться за нею -вот безрадостный итог судьбы Онегина в после декабрьской атмосфере.

Незадолго до роковой дуэли Пушкина книгоиздатель И. Глазунов выпустил в свет изящный томик "Евгения Онегина" миниатюрного формата - зеленовато-голубой, с кружевным орнаментом на обложке. Рассчитывали, что пять тысяч экземпляров, огромный по тем временам тираж, разойдется в течение года. Но в первую же неделю после смерти Пушкина его как ветром сдуло с книжных прилавков.


Маленькая эта книжечка, подобно молитвеннику, умещалась в дамском мешочке для рукоделья и в кармане студенческого сюртука. Она ходила из рук в руки, и можно представить себе, как читался роман в трагические дни января 1837 года!

След тех горячих, горестных, пристрастных чтений - в стихотворении Лермонтова, сблизившего судьбу Пушкина с убитым юношей Ленским:

…воспетый им с такою чудной силой,

Сраженный, как и он, безжалостной рукой.

«Онегин» был у всех на устах в минуты последнего прощания с поэтом Б доме на Мойке и в Конюшенной церкви. Но мало кто, наверное, тогда вполне понимал, что пушкинский роман в стихах останется на все времена не только лучшим созданием его, но и наиболее полным, гармоничным воплощением его светлого духа.

И, наверное, в лад общему настроению, как печальный итог судьбы поэта, звучали в те дни расставания с ним прощальные строки восьмой главы «Онегина»:

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим.

Сейчас и нам пора проститься с ним, чтобы еще не однажды к нему вернуться!


Страница: 1  [ 2 ]