Форш Ольга Дмитриевна
Краткие содержания произведений Форш [2]
Cочинения по произведениям Форш [1]

Произведение «Одеты камнем»
Страница: [ 1 ]  2  3 

Главными героями романа являются первые революционеры-террористы 60-х годов XIX века.

«Одет камнем при императрице Екатерине II».
Надпись на Трубецком бастионе
Часть первая

12 марта 1923 года, в день, когда мне, Сергею Русанину, стукнуло 83 года, я решил предать гласности то, что хранил в безмолвии всю жизнь. Я родился в сороковом году, пережил четырёх императоров и четыре войны, служил в кавалерии и отличался на Кавказе. В 1887 году одно событие выбило меня из седла. Я вышел в отставку и закрылся отшельником в своём имении, пока в революцию его не сожгли. Наше Угорье — Н-ской губернии, рядом с имением Лагутина.

Я и Вера Лагутина вместе росли, играли, учились. В семнадцать лет соловья слушали и должны были обвенчаться, если бы не собственная моя дурость. Привёз я на свои последние каникулы в Угорье своего товарища Михаила. В 59 году поступил он к нам из киевского Владимирского кадетского корпуса прямо на третий курс. Был он нелюдимый, из себя же весьма пригож, вроде итальянца: глаза горят, а брови союзные. Родом он был из Бессарабии: по отцу не то румын, не то молдаванин.

Загадочность судьбы Михаила давно волновала исследователей. Один из них ещё в 1905 году обращался в печати ко всем, прося дать хоть какие-нибудь сведения об этом деле. Я ещё не был готов. Только сейчас я могу сказать громко: предатель Михаила Бейдемана — я.

Я живу в большом доме, имеющем историческое прошлое. Сын моего сослуживца, товарищ Петя Тулупов, пристроил меня жильцом-нянькой к внучатам Ивана Потапыча, бывшего лакея последнего владельца. Когда я не на промысле, то можно писать. А промысел у меня один — подаяние.

В первый раз я увидел Михаила, когда новичков провели мимо меня в баню. Он выделялся среди всех, и показался мне очень красив. После оказалось, что кровать его рядом с моей. В тот первый вечер в дортуаре читали вслух «Князя Серебряного». Михаил резко отозвался об этом произведении. «Расписной пряник на розовой водице», — презрительно сказал он. В Михаиле не было переходов. Всё обличало в нём глубокую неуравновешенность души. Но, может быть, как раз это его качество и притягивало меня неодолимым очарованием. Некий злой гений толкнул меня познакомить его с отцом Веры — Лагутиным.

Моя тётушка, графиня Кушина, собирала по воскресеньям салон, в котором бывали все знаменитые люди того времени. Бывал у тётушки и Достоевский. По дороге к тётушке я просил Михаила выражать своё мнение без резкости, а лучше хранить его при себе. Михаил моей просьбы не выполнил. Разгорячённый разговором с Достоевским, он произнёс горячую речь о социализме. Неизвестно, каков был бы финал этого выступления, если бы не произошла одна случайность. Лакей, подносивший тётушке огромный чайник кипятку, поскользнулся и должен был обварить Лагутина, если бы не Михаил. Он заслонил собой старика и получил весь чайник кипятку на свою правую руку. Тётушка засучила рукав Михаилу и стала делать ему перевязку. Именно тогда я увидел у него на руке, немного выше запястья, родинку, в точности похожую на паука. Откланиваясь, Достоевский пригласил Михаила к себе для продолжения разговора, а старик Лагутин позвал его на каникулы в своё имение. Среди гостей был только один человек, на которого обваренная рука Михаила не произвела действия, затушевавшего дерзкую фразу о социализме. Это был молодой красавец, генерал, граф Пётр Андреевич Шувалов, начальник третьего отделения.

Михаил наотрез отказался посещать салон тётушки. Ко мне он тогда серьёзно не относился. Уже тогда все чувства у Михаила были только средством для приближения к злодейскому замыслу, которым он был одержим… Сейчас я спрашиваю себя: а что, если был прав Михаил, отдав свою свободу, свой смелый разум за эту новую жизнь.

В тот год Вера кончала Смольный институт, и я повёл Михаила на очередной рождественский бал. Именно там он познакомился с Верой. У Веры с Михаилом сразу же вышел серьёзный разговор. Иначе и быть не могло: Вера прочла бездну книг. Будучи внучкой декабриста, она особенно относилась ко всем либеральным бредням, а в столике у неё был заперт томик Рылеева.

Балы в Смольном часто посещал император Александр II. Случилось это и в тот вечер. Одна из классных дам, молодая весёлая итальянка, разрешала девушкам видеться в своей комнате с братьями и кузенами. Туда мы и отправились во время одного из антрактов, прихватив с собой глупенькую Кити. Из-за дверей смежной комнаты мы услышали голоса: женский плачущий и утешающий мужской — прерываемые звуками поцелуев. Даже в этом любовном лепете нельзя было не узнать голос Александра II. Мы кинулись к выходу, но Михаил с искажённым лицом и горящими глазами остался. Из коридора мы слышали, как дверь в смежную комнату отворилась, кто-то вышел, и глухой голос Михаила произнёс: «Это низость!». Потом мимо нас торопливым, убегающим шагом прошёл государь. Михаил исчез, а мы вернулись в бальный зал.

На пасху я поехал в Лагутино. Был шестидесятый год. Крепостное право доживало последние дни. В то время появились дворяне, над которыми ни бог, ни человеческие законы не имели никакой власти. Таким самодуром был отец Веры Эраст Петрович Лагутин, один из умнейших людей своего времени. Был Эраст Петрович вдов и большой женолюб. Вера росла под опёкой француженок, которые часто менялись, и имела неограниченный доступ к огромной отцовской библиотеке. Верстах в трёх от усадьбы жил художник Линученко со своей женой Карелией Петрововной. Он был дядей Веры по боковой линии и закадычным её другом, защитником и наставником.

После случая в Смольном мы с Михаилом поссорились, но помешать его приезду в Лагутино я не мог. Тем не менее, я был уверен, что между Верой и Михаилом страсти нет — слишком уж скучными и серьёзными были их разговоры.

Прибыв в Лагутино, мы попали на пасхальные гуляния. На горке перед домом крепостные девки в нарядных сарафанах катали по деревянным желобкам яйца, крашеные в разные цвета. Одна из женщин, Марфа, приглянулась Эрасту Петровичу, и он решил отдать её мужа Петра в солдаты, несмотря на упорное сопротивление этому Веры. Устраивать эти мерзкие забавы Эрасту Петровичу помогал его управляющий и наперсник, француз Шарль Дельмас, прозванный крестьянами Масеичем.

До ужина мы решили прогуляться на хутор к Линученкам, но их дома не оказалось: Карелия Петрововна заболела, и муж увёз её на юг. Я не мог наглядеться на Веру. В её худощавом теле, в узких плечах была покорная женственность. Когда шла она, склонив голову, приходила на память средневековая покорная жена. Но в глазах Веры показывался иной облик. Глаза были серые, твёрдые, с затаённой мыслью, которую не захочет — не выскажет.

Недалеко от хутора Линученков было странное место — круглое озеро у подножия холмов. Согласно местной легенде, здесь погибла дочь старой помещицы. Мать прокляла её за то, что она убежала с заезжим гусаром. Когда они проезжали через это место, земля разверзлась и затянула их вместе с конями и каретой, а поверху разлилось озеро. В народе его называли Ведьмин Глаз.

Вера села на большой камень у озера, мы — рядом. Вдруг появилась Марфа, кинулась в ноги к Вере и стала умолять её заступиться за Петра. Вера, как могла, утешила несчастную женщину и обещала сделать всё, что сможет.

Вернувшись в усадьбу, мы с Михаилом переоделись в мундиры по случаю бала-маскарада, который устроил Эраст Петрович. Кроме нас, не костюмирован был ещё один гость — князь Нельский, богатый сосед, уже не молодой, очень просвещённый и гуманный человек. Мы с Михаилом в масках были очень похожи. Вера шепнула мне: «Приходи скорей в беседку», и только после этого поняла, что я — не Михаил. Бес ревности обуял меня. Я спрятался в кустах у беседки и слышал их разговор, прерываемый поцелуями. Михаил признался Вере, что способен для своего дела пожертвовать любовью, что он едва не убил женщину, которая слишком сильно завладела им. «С тобой, мой милый, — на плаху» — ответила она. Потом они договорились о побеге. Вера планировала взять с собой Марфу и Петра.

После ужина Эраст Петрович объявил о помолвке Веры и князя Нельского. Вера была спокойна — она уже знала об этом. К рассвету я забрался в ту беседку, где проходило ночное свидание Михаила и Веры. Под скамьёй что-то белело. Я нагнулся и с отвращением подобрал листы заграничного «Колокола». Видимо, их забыл здесь Михаил. Я не заметил, как в беседку вошёл Масеич. Он каким-то образом уже знал об отношениях Веры и Михаила и уговорил меня отдать ему «Колокол». Тогда я в первый раз предал Михаила. Мне не было стыдно, мне надо было спасти Веру. Масеич подслушал, как Вера рассказывала Марфе план побега. Всё было тот час же сообщено Эрасту Петровичу, и побег не удался.

В тот день я долго бродил с ружьём по округе, а когда вернулся, узнал, что Петра выпороли и отдали в солдаты, а Марфу Эраст Петрович взял себе. Вере же предстояло выйти замуж за князя. Перед отъездом мне удалось увидеться с Верой. Она дала мне письмо для Михаила, в котором описывала неудачный побег и уверяла в своей любви. Я не передал этого письма. Оно и сейчас со мной.

Когда я вернулся из отпуска, Михаила ещё не было. Я же после всего пережитого оказался в нервической лихорадке и впал в трёхдневное беспамятство. Встретившись через неделю с Михаилом, я окончательно решил не говорить всей истины. Это было моё второе предательство.

Наступил день производства — мы, юнкера, получали погоны офицеров. На нашем производстве присутствовал государь. Он заметил Михаила и узнал его. Михаил быстро вышел, прикрыв лицо носовым платком. Узнав его фамилию, государь повторил её дважды. Под вечер я был вызван вестовым, который сообщил, что меня дожидается нижний чин, никому не известный. Я вышел в переднюю и изумился: передо мною стоял Пётр, муж Марфы. Он принёс письмо Бейдеману от Веры. Пётр рассказал, что Вера вышла замуж за князя Нельского. Марфа, которую Вера выпросила у отца в счёт приданого, тоже прислала весточку, где говорилось, что молодые собираются за границу и хотят взять Марфу с собой. В письме Вера просила меня взять Петра к себе в денщики. Прочитав письмо, Михаил понял, что я его обманул, но вид у него был ликующий, как будто не князь, а он сам женился на Вере.


Страница: [ 1 ]  2  3