Страница: 1  2  3  [ 4 ]  5  6 

Подъезжая к поместью какого-нибудь помещика, я любопытно смотрел на высокую узкую деревянную колокольню или широкую темную деревянную старую церковь. Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома-Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно гляжу на ее пошлую наружность.... О моя юность! о моя свежесть!” — с лиризмом начинает следующую главу автор.
Покачиваясь в своей бричке и посмеиваясь про себя над прозвищем, что мужики дали Плюшкину, Чичиков незаметно оказался в середине обширного села. Но скоро почувствовал это затылком и боками — пред ним тянулась бревенчатая мостовая, пред которою городская каменная была ничто. Какую-то особенную ветхость заметил Чичиков на всех деревянных строениях — все было старо, темно и полуразрушено. Наконец частями стал показываться господский дом, и в том месте, где цепь изб прервалась, он стал виден весь. “Каким-то дряхлым инвалидом глядел сей странный замок, длинный непомерно. Местами был он в один этаж, местами в два: на темной крыше... торчали два бельведера, оба уже пошатнувшиеся... Стены дома ощеливали местами нагую штукатурную решетку и, как видно, много потерпели от всяких непогод, дождей, вихрей и осенних перемен. Из окон только два были открыты, прочие были заставлены ставнями или даже забиты досками. Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле, заросший и заглохлый, один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен в своем картинном опустении. ...Все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе...”
Вскоре Чичиков заметил во дворе какую-то фигуру. Он долго не мог понять, какого пола была фигура: баба или мужик. “Платье на ней было совершенно неопределенное, похожее очень на женбкий капот, на голове колпак, какой носят деревенские дворовые бабы, только один голос (а как раз шла перебранка с приехавшим на телеге мужиком) показался ему несколько сиалым для женщины. Фигура с своей стороны глядела на него тоже пристально. По висевшим у ней за поясом ключам... Чичиков заключил, что это, верно, ключница”. Но оказалось, что это помещик Степан Плюшкин, что обнаружилось, когда Чичиков был приглашен в дом.
Когда он наконец оказался в свету, он “был поражен представшим беспорядком. Казалось, как будто в доме происходило мытье полов и сюда на время нагромоздили всю мебель. На одном столе стоял даже сломанный стул, и рядом с ним часы с остановившимся маятником, к которому паук уже приладил паутину... На бюро... лежало множество всякой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга в кожаном переплете с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом, два пера, чек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные чернилами, высохшая, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою хозяин, может быть, ковырял в зубах своих еще до нашествия на Москву французов... С середины потолка висела Мертвые души
страница 6
люстра в холстинном мешке, от пыли" сделавшаяся похожею на шелковый кокон, в котором сидит червяк. Никак бы нельзя было сказать, чтобы в комнате сей обитало живое существо, если бы не возвещал его пребыванье старый поношенный колпак, лежавший на столе”.
Итак, выяснилось, наконец, что хозяин поместья •— Степан Плюшкин, так похожий на ключницу. “Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое же, как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком, чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши... Гораздо замечательнее был наряд его: никакими средствами и стараньями нельзя было докопаться, из чего состряпан был его халат... На шее у него тоже было повязано что-то такое, которое нельзя было разобрать: чулок ли, подвязка ли, только никак не галстук. Словом, если бы Чичиков встретил его, так принаряженного, где-нибудь у церковных дверей, то, вероятно, дал бы ему медный грош. Но пред ним стоял не нищий, пред ним стоял помещик. У этого помещика была тысяча с лишком душ, и попробовал бы кто найти у кого другого столько хлеба зерном, мукою и просто в кладях, у кого бы кладовые, амбары и сушилы загромождены были таким множеством холстов, сукон, овчин...” Если б кто попал к нему на рабочий двор, где изготавливалась посуда и всякие деревянные изделия, он бы решил, что оказался на рынке в Москве. И при всем том Плюшкин изо дня в день бродил по улицам своей деревни, подбирая все, что только попадалось на глаза: утерянную офицером шпору, забытое ведро...
А ведь когда-то он был просто бережливым хозяином. У него была жена, сын и две дочери, к нему заезжали соседи пообедать и поучиться у него хозяйству и экономии. Но добрая хозяйка умерла. Пришлось взять на себя часть обязанностей по домашнему хозяйству. На старшую дочь Александру Степановну положиться было нельзя. Да она, кстати, скоро убежала и обвенчалась с кавалерийским офицером. Отец проклял ее. Учитель-француз и гувернантка были прогнаны. Сын пошел в армию. Младшая дочь умерла — и дом окончательно опустел. Одиночество увеличило скупость. А скупость чем больше пожирает, тем становится ненасытнее. Человеческие чувства слабеют и мелеют под ее напором. Сын проигрался в карты и попросил денег — богатый отец послал ему только отцовское проклятие.
К нему приезжали купцы за товаром, торговались, пытаясь хоть что-то купить, и наконец бросили эту пустую затею — ничего нельзя было купить, товар был в ужасном состоянии. А между тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему. Все сваливалось в кладовые, чтобы превратиться там в гниль и труху. Как-то раз приехала, надеясь что-нибудь получить, Александра Степановна с маленьким сынком. Напрасно. ,
Чичиков никак не мог сообразить, как ему объяснить причину своего посещения. Плюшкин пригласил его садиться, но предупредил, что кормить не будет. Разговор заходит о крепостных и их высокой смертности в поместье Плюшкина (что радует Чичикова). В общем, вместе с беглыми набирается двести с лишним душ. Плюшкин пишет доверенность на совершение купчей своему знакомому в городе — председателю. После долгих поисков находится листок бумаги, доверенность готова, и Чичиков, отказавшись от чая, возвращается в город. Он в самом веселом расположении духа. Даже запевает, удивив этим Селифана.
ГЛАВА VII
“Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных... приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека, который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал одни немногие исключения, который не изменял ни разу высокого строя своей лиры— и, не касаясь земли, весь повергался в свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные образы. Он чудно польстил (людям), сокрыв печальное в жизни, показав им прекрасного человека. Великим всемирным поэтом именуют его... Но не таков удел, и другая судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи, — всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и скучная дорога, и... дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на всенародные очи! Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез... Ибо не признает современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести ее в перл создания... и все обратит в упрек и поношенье непризнанному писателю; без участья, как бессемейный спутник, останется он один посреди дороги. Сурово его поприще, и горько почувствует он свое одиночество”.
После этого грустного лирического отступления автор возвращается к Чичикову, который, проснувшись и полежав немного, щелкнул рукой при мысли, что у него без малого четыреста душ. Ему хотелось поскорее кончить все, а потому он решил сам сочинить крепости, написать и переписать их, чтобы не платить подьячим. В два часа все было готово. И вот, глядя на эти листки, списки людей, которые когда-то были живы, что-то чувствовали и делали, Чичиков вдруг останавливается и слегка задумывается. Но пора! Чичиков отправляется в гражданскую палату. Не успел он выйти на улицу, как наткнулся на Манилова, который принялся его обнимать и лобызать. Манилов подает Чичикову бумагу, свернутую в трубочку и связанную розовой ленточкой. После некоторых блужданий по конторе приятели оказываются у так называемого крепостного стола, где сидит сам Иван Антонович. Даже имея таких знакомых, как председатель палаты, Чичикову все же приходится ему кое-что “сунуть”. В зале присутствия они увидели, кроме председателя, и Собакевича. Чичиков передал председателю письмо от Плюшкина, и председатель согласился быть поверенным. Чичиков просит закончить все побыстрее, потому что ему хотелось завтра бы уехать из города. Председатель обещает. Чичиков просит послать за поверенным одной помещицы, с которой он тоже совершил сделку. Это сын протопопа отца Кирилла. Председатель и это обещает сделать тут же. Пока Чичиков рассказывает о том, что своих крестьян он намерен поселить в Херсонской губернии, приходят необходимые свидетели, и все расписались каждый как мог. Известный Иван Антонович управился весьма проворно: крепости были записаны, помечены, занесены в книгу и куда следует. Председатель приказал даже взять с Чичикова только половину пошлинных денег, отнеся вторую половину на счет другого какого-то просителя. После этого председатель предлагает вспрыснуть покупку. Для таких дел у них есть незаменимый человек — полицеймейстер. Тот шепнул что надо на ухо квартальному — и вскоре стол был готов. За обедом подгулявшие приятели уговаривают Чичикова не уезжать и вообще тут жениться. Чичиков, захмелев, болтает про трехпольное хозяйство, воображая себя уже настоящим херсонским Мертвые души
страница 7
помещиком.


Страница: 1  2  3  [ 4 ]  5  6