Единственным писателем, которого после Толстого чтил и любил Бунин, был Чехов. Но даже у Чехова Бунин находил недостатки. Бунин отрицал «Вишневый сад» потому, что «вопреки Чехову, нигде не было в России сплошь вишневых: в помещичьих садах бывали только части садов, иногда даже очень пространные, где росли вишни», и потому, что «вишни цветут мелкими цветочками, а не так пышно, как в Художественном театре». Но Бунин здесь, разумеется, неправ. Помещица Миргородского уезда, Полтавской губернии, Ольга Дмитриевна Дросси рассказывала гимназисту Чехову о вишневых садах в помещичьих имениях. Сам Бунин, утверждающий, будто в помещичьих усадьбах не было сплошь вишневых садов, в своем раннем рассказе «У истоков жизни» писал следующее: «Я вижу большую комнату в бревенчатом доме на хуторе средней России.

Окно этой комнаты - на юг, на солнце, два других - на запад, в вишневый сад». Если бы даже усадебная жизнь и персонажи, которых показывает Чехов почти во всех своих пьесах, были бы поэтическим вымыслом, то и тогда эти пьесы, столь далекие от искусственных драматических коллизий, от надуманных банальных диалогов, эффектных реплик «под занавес», от всего того, что было в пьесах Потапенко, Сумбатова, Щеглова, Вл. Ив. Немировича-Данченко, от героев с «пьесочными», как подметил Чехов, фамилиями - Арказанов, Пропорьев, Орский, Олтин,- открывали бы нечто новое, своеобразное в русской драматургии.

После превосходной драматургии А. Н. Островского, Сухово-Кобылина, Л. Н. Толстого наступила полоса «репертуарных» пьес с их мелкими, обывательскими темами, искусственных драм, проповедующих теорию малых дел, сентиментальную благотворительность, полоса пустых развлекательных комедий, которыми ублажали публику «императорских» театров Петербурга и Москвы. Эти. пьесы упоминаются теперь только в мемуарах давно ушедших талантливых актеров и актрис, которые вынуждены были пробавляться таким репертуаром. Нот почему Чехов находил суровые слова осуждения для театра конца восьмидесятых и девяностых годов, называл его эшафотом, где казнят драматургов, миром бестолочи, тупости и пустозвонства, лазаретом самолюбий.

И Чехов стал знаменитейшим русским драматургом-новатором, покорившим зрителей не только отечественного, но мирового театра. Он довел до совершенства искусство «подтекста», и это было открытием в сценическом искусстве. Начало века знаменует новый расцвет русской драматургии. Чехов, Горький, Найденов, восхитивший Чехова пьесой «Дети Ванюшина», вернули прежнюю славу русскому театру.

Бернард Шоу видел в Чехове одного из великих русских драматургов: «Чехов сияет, как звезда первой величины, даже рядом с Толстым и Тургеневым». Для Шоу Чехов был не только современником, но почти учителем: «Уже в пору творческой зрелости я был очарован его драматическими решениями темы никчемности культурных бездельников, не занимающихся созидательным трудом». И Шоу рассказывает известный эпизод своей литературной биографии: «Под влиянием Чехова я написал пьесу на ту же тему и назвал ее «Дом разбитых сердец» - фантазия в русской манере на английские темы. Это не самая худшая из моих пьес, она была принята моими русскими друзьями как Знак безусловно искреннего преклонения перед одним из величайших их поэтов-драматургов».

Блестящий английский драматург понимал тоньше и глубже драматургию Чехова, чем русский писатель Бунин.

Бунин осмеивает призыв Трофимова