Страница: 1  [ 2 ]  

нее Д. Благой, указывает на то, что, хотя в нем поэтическая ("возвышающий обман") и историческая ("низкие истины") правды противостоят друг другу, было бы неверно полностью отождествлять позицию автора с позицией Поэта-романтика или с позицией Друга-реалиста. Но, в отличие от Благого, она полагает, что эти правды у Пушкина сосуществуют и дополняют друг друга, являясь двумя ипостасями единой истины, подобно тому, как это происходит между частицей и волной в квантовой физике. Евдокимова справедливо замечает, что проблема "двух правд", поставленная Пушкиным в "Герое", уходит корнями в различия между религиозным (вера) и научно-позитивистским (знание) мировосприятием.

Из этого она заключает, что пушкинский ответ на вопрос эпиграфа "Что есть истина?" неоднозначен: для поэта он один, для историка другой, и Пушкин является в своем творчестве то как историк, то как поэт в зависимости от своих целей, но в художественных произведениях он, судя по всему, предпочитает мифологизацию истории, видя в ней больше правды, чем в собственно исторических исследованиях. Не это ли он имел в виду, замечая в письме к Гнедичу в связи с его переводом "Илиады", что "история народа принадлежит поэту"?

В отличие от своих исторических исследований, в которых Пушкин рассказывал о событиях в их хронологической последовательности, в художественных произведениях он, как правило, больше всего стремился передать дух времени через изображение характеров людей той или иной эпохи, их поступков и взаимоотношений и их языка, добиваясь при этом максимального бытового и психологического правдоподобия. Для того чтобы передать то, что романтики называли couleur locale, он часто обращался к мемуарам и историческим "анекдотам" (см. его "Table-Talk"), находя в них живые, конкретные детали быта и нравов времен Петра Великого и Екатерины Второй, которые нельзя было найти в работах профессиональных историков. Этим же можно отчасти объяснить интерес Пушкина к "Истории" Карамзина, которого он называл "первым нашим историком и последним летописцем" (VII, 94).

Но едва ли не главное значение Пушкин придавал созданию характеров исторических персонажей. В этом он полагался на свое воображение и интуицию в не меньшей, а подчас даже в большей степени, чем на исторические факты. В связи с этим исследователи обращают внимание на интересное противоречие. С одной стороны, в своей заметке "О Сальери" Пушкин пишет: "Завистник, который мог освистать "Дон Жуана", мог отравить его творца", а с другой - в наброске предисловия к "Борису Годунову", вопреки достоверному историческому факту, указанному Карамзиным, он отказывается верить в то, что Самозванец изнасиловал дочь Бориса Ксению. "Что касается меня, - пишет он, - я вменяю себе в священную обязанность ему (этому обвинению. - Ф. Р. ) не верить" (VII, 520, оригинал по-французски). "В этом суждении (о вине Сальери. - Ф. Р. ), - комментирует С. Бочаров, - целая философия творчества, оказывающая убедительной для художника глубинной возможности столь решительное доверие и предпочтение перед доказанным фактом".

Такую же "философию творчества" Бочаров видит и в отказе Пушкина поверить в злодеяние и низость Самозванца. По этому поводу он пишет: "Казалось бы, Пушкина должен был остро привлечь такой драматический эпизод, потому что две, по крайней мере, подобные же истории его привлекли: это Мария и Мазепа и это Пугачев и Лизавета Харлова. Не только верил фактам в этих случаях, но увлекался их драматическими эффектами... А такому же страшному обстоятельству в случае Самозванца и Ксении отказал в доверии. Отчего? - Нам остается только догадываться. Может быть, этот факт не ложился в его идею характера Самозванца, в котором у Пушкина сильны черты моцартианского артистизма".

Важнейшим следствием обращения Пушкина к вымыслу, подчас приводившего его к "историческим вольностям", было субъективное изображение исторических лиц. "Драматический поэт, - писал Пушкин, - не должен клониться на одну сторону, жертвуя другой. Не он, не его политический образ мнений, не его тайное или явное пристрастие должно говорить в трагедии, но люди минувших дней, их умы, их предрассудки. Не его дело оправдывать и обвинять, подсказывать речи. Его дело воскресить минувший век во всей его истине". Если Пушкин старался придерживаться этого принципа в своих драматических произведениях, то в прозе и поэзии он явно от него отступал, полагая, по-видимому, что у них другие законы. Это, конечно, не значит, что в них он сознательно нарушал историческую правду, но элемент субъективности в пушкинской прозе и, особенно в поэзии значительно выше, чем в его драмах.


Страница: 1  [ 2 ]